• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: неожиданное творчество (список заголовков)
09:32 

Преподаю язык Атлантиды
Снился сон. Как будто я живу в некотором закрытом учебном заведении. Не совсем понятно, школа это, колледж или ещё что. И по какой-то причине в эту школу (пусть будет так) приезжает очень много новых людей, всем места не хватает и мы спим на такой огромной тахте как в крымских селах - все вместе.
И есть там преподаватель? Директор? В общем его зовут Элли, и он просто что-то совершенно прекрасное. Я, конечно, влюблена, между нами, конечно, ничего нет. Но когда все спят вместе я очень чувственно дотрагиваючь рукой до его руки.
А в этом заведении изучают сны. Или мир снов.
И мне во сне снилась серия! Снов о девочке, которая путешествует по её!!! Снам! И суть в том, что, если что-то происходит во сне - значит, есть вселенная, где это произойдёт на самом деле. Там сложная система, но у этой девочки один глаз не видит. И ей вначале снится сон, что её глаз в озере у рыбацкого посёлка. Она наряет в озеро, но там башня, в которой живёт водяной, у которого пропало любимое привидение. Девочка узнает, что в реальном мире её родители что-то такое сделали, что во сне отняло у водяного его сокровище.

Это все сложно, но я вдохновлена.
И Элли, конечно, хоть увидела, как выглядит мужчина моей мечты

@темы: Неожиданное творчество, Товарищ Хунта, я влюблён!

15:41 

Преподаю язык Атлантиды
Его Мария.

Вчера в очереди за сигаретам я встретила Бога. Он покупал пиво.
- С Днем рождения, - я зябко втянула голову в плечи, руки в карманах одеревенели.
Он не понял. Посмотрел на меня внимательно, ищуще.
- Да, спасибо, - он не узнал.

Можно было подумать, что я ошиблась. Такое случается, когда живешь слишком долго. Иной раз за минуту до отправления своей электрички встретишь на на платформе Иоанна, кажется, ведь его ни с кем не спутать. А это не он. Юнец какой-то слушает в наушниках свое дерьмо с видом архангела. И остаешься куковать на перроне три часа до следующего поезда.

- Я Мария, - представилась я.
Господь лукаво щурится:
- Моя Мария?
Я склоняю лицо:
- Твоя.

Он прячет под курткой две бутылки темного и предлагает пойти послушать рождественскую мессу.
- Разве в нашем деле Пасха не важнее Рождества?
- Важнее, - он небрит, и кожа на щеках от мороза раскраснелась и начала шелушиться. Белки глаз желтоватые в красную сеточку воспаленных капилляров, - Но Рождество хорошо безоговорочной верой. Воскрешение - сложный процесс, чтобы в него верить, нужны доказательства. А Рождество... Мало какая мать предвидит конец.
- Твоя, например, - я так давно его не видела. Тысячу лет. Даже больше. Тысячу сто с чем-то... Мы совсем не о том говорим. Какая разница, кто что предвидит?
Он останавливается и трет обеими ладонями лицо.
- Это было испытание веры.Ей это было нужно. Не только ей. Мне это было нужнее.

Мы идем по сумрачным замерзшим улицам северного города. Из тени домов выступают черные прямоугольники шинелей моряков. Я думаю о море. О кораблях. Я думаю о том, как появился этот город. Я думаю, чтобы не начать говорить.
- Мне казалось, что Бога нет, - сдаюсь. Мои щеки красные, а в глазах щиплет.
Он смеется.
- Я есть сущее, помнишь? Даже, если меня нет, я есть.
- Пойдем ко мне? - выходит умоляюще. Так оно и есть. Я готова его умолять. Выпрашивать свое чудо на Рождество, - Пожалуйста.
- Конечно.
Где-то за домами ледяное море лижет пирс, и хрипло плачут чайки.

На моей кухне пусто и сумрачно. Глаза устали, я зажигаю конфорку и ставлю на голубое пламя турку с кофе.
В синем воздухе вспыхивает рыжий огонек его сигареты.
- Я не знаю, что сказать, - говорю я, чтобы заполнить тишину.
- Ничего не нужно говорить, - он затягивается.
- Пожалуйста, останься.
Я выговаривю это скороговоркой и зажмуриваюсь, в животе расползается холодный и цепкий ужас.
- Мария, - это очень ласково. Если слово можно почувствовать, это был поцелуй, - Пожалуйста, открой глаза.
Он улыбается. Я все понимаю.
Я сажусь перед ним на пол и кладу голову ему на колени. Нужно все это прекратить. Я вспоминаю, что такое уже было, только тогда я носила длинные волосы, стояла иссушающая жара, повсюду был запах пыли и мира.
Шепчу ему в колени:
- Прощаются грехи ее многие за то, что она возлюбила много.
- Посмотри на меня.
Его глаза карие в золотую крапинку. Он целует меня в лоб.
- Ты бессердечен, Господи.
Он гладит меня по волосам. Его руки темные, с загрубевшей кожей, трауром под ногтями и обкусанными в кровь заусенцами. Они пахнут снегом, соленой рыбой и табаком.
- Мое сердце в твоем, моя Мария.

Когда за ним закрывается дверь, я прижимаюсь любом к стене и шепчу:
- Я люблю тебя, Господи.

@темы: Неожиданное творчество

13:58 

Преподаю язык Атлантиды
Учебник.

Питер и Анна знакомы триста страниц и семь тысяч раз только в последнем тираже.
Анна – учитель, а Питер… Анна уверена, что он врач, но иногда Питер сбивается, говорит, он то студент, то музыкант. Анна не знает, стоит ли обращать на это внимание.
Они всегда говорят о чем-то незначительном. Тщательно подбирают слова. Расставляют акценты.
- Что у тебя в сумке, Анна? – спрашивает Питер и смотрит глаза в глаза.
- Яблоки, Питер. Хочешь одно?
- Да, спасибо.
- Пожалуйста. Угощайся.

Они говорят и говорят. О вечном лондонском дожде, о планах на Рождество, о братьях Питера (их то двое, то один), о собаке Анны, Питер спрашивает, бывала ли Анна в Москве, и та отвечает, как ее поразила Третьяковская галерея.
- Невероятно! – уверяет Анна.

Иногда они отвечают невпопад.
- Что ты собираешься делать на выходных, Питер?
- Я был едущим в Ливерпуль, - Питеру ужасно неловко. Как он мог сказать такую нелепицу? - Ты имеешь потраченное время, чтобы ехать от меня?
Анна не удивляется. Бесцветным голосом отвечает:
- Нет, Питер. Я буду иметь заниматься. Экзамен будет на прошлой неделе.
Анна не смущается, если происходят такие ляпы.
Питер с ужасом думает, что знаком с ней тысячи жизней, но так и не знает, как она выглядит, не знает, темные у нее волосы или светлые, короткие или длинные, не знает, чем пахнут ее руки, не знает, как она выглядит, когда смеется. Может, у нее ямочки на щеках?
И еще он не знает, Анна, которая отвечает ему – это его Анна?

Анна томится в пустой болтовне с Джессикой.
Анна томится в пустой болтовне.
- Что ты думаешь о моем новом платье, Анна? Оно идет мне, не так ли?
- Да, оно очень подходит тебе, Джесс.
- Где ты будешь праздновать Новый год?...

Говорить с Джессикой лучше, чем с Питером.
Что-то гложет Анну изнутри всякий раз, когда Питер отвечает ей. Всякий раз, когда пустых слов становится больше. Это скребет о ребра, сжимает виски. Анне хочется взять Питера за руку, дотронуться до его лица, провести от носа к бровям, разгладить лоб. Она хочет вместе с ним смотреть фильмы и целый день не вылезать из-под одеяла.
Она хочет с ним молчать.

Первая майская гроза совпала с диалогом о погоде.
- На улице дождь, - говорит Анна.
- Да, он идет со вчерашнего дня и, говорят, будет идти завтра, - отвечает Питер.

На скамейке в парке какой-то школьник забыл учебник английского. Ветер раскрыл книжку и треплет страницы, а дождь все идет и идет. Бумага размокла и посерела, поплыла типографская краска.
- Холодный такой, - говорит Питер и вытирает каплю с лица.
Анна проводит рукой по влажным каштановым волосам, достает из сумочки желтый зонт.
Питер говорил с ней тысячи тысяч раз, но сейчас впервые по-настоящему. Он встает рядом и притягивает ее к себе. От волос пахнет духами, а от кожи – пудрой.
Анна прижимается к нему и раскрывает над их головами зонт. Она гладит Питера по вьющимся волосам, проводит кончиками пальцев по скулам, он держит ее правую руку в своей – ее ладошка такая маленькая и горячая.
В Лондоне гремит первая майская гроза.
Двое целуются под дождем. Улыбаются.
И молчат.

@темы: Неожиданное творчество

10:26 

Преподаю язык Атлантиды
Отражение.
Вам когда-нибудь казалось, что в пустой комнате, кроме вас, есть кто-то еще?
Что кто-то следит за вами на темной улице?
Вы замечали, как из зеркала пропадает чье-то отражение за мгновение до того, как вы его увидите?
Есть такое выражение – душа с телом расстается. Но что случится, если они все-таки расстанутся?
Я лежу в больнице уже семь лет.
За это время потеряли надежду не только врачи, но и близкие. И я сам.
Поначалу, когда меня только привезли, шансы были 50/50. Или выживу – или нет. Врачи тогда делали благоприятные прогнозы, отмечали положительную динамику. Родители обещали любые деньги за мое выздоровление, жена сутками сидела у моей постели, а вот я… Застрял.
Священники говорят, что душа приходит в этот мир вместе с телом, соединяется с ним в момент зачатия, а покидает его уже после физической смерти.
Но, если тело живо, что тогда? Куда девается душа, если тело не умерло?
Я ехал домой с работы – это было под Новый год. Надя, моя жена, обещала рассказать какой-то секрет, я торопился. Пошел на обгон, машину повело, меня и еще две с половиной тонны металла зажевало под грузовик.
Тело вытащили и увезли в больницу.
А я остался в осколке левого зеркала, в которое смотрел, когда все случилось.
С тех пор ничего не меняется.
Я живу, если так можно выразиться, в отражении других людей. Но только знакомых.
За все годы такого существования я пришел к выводу, что мы всегда носим в своем сердце частичку людей, с которыми соприкасаемся.
Это такой след.
У кого-то он глубокий и четкий — в их отражение меня затягивает особенно часто. Есть те, кто встречался мне пару раз — в их отражениях я оказываюсь иногда.
Не знаю, думали ли эти люди обо мне, когда я смотрел на них, наблюдал, как они живут. Скорее всего – нет.
Здесь, по ту стороны стекла, работают свои законы, которые не так-то легко понять. Мне, во всяком случае, так и не удалось.
Где-то спустя год после аварии, Надя стала приходить все реже. Еще через год у нее появился другой. Иногда я видел их. В машине – из смотрового зеркала, на улице – из окон, в спальне – из отражения в стекле рамки нашей свадебной фотографии.
На этом все закончилось.
Возвращаться больше не хотелось, а как все это прекратить - я не знал.
Я решил, что нужно просто ждать. В какой-то момент в мою палату прокрадется инфекция, с которой мой ослабленный организм будет не в состоянии бороться. Нужно просто дождаться.
А потом меня затянуло еще раз.
Она ехала в маршрутке, и я попал в окно открытой автоматической двери.
Она увидела меня.
С того дня я был только в ее отражении. Всегда. Я шагал за ней по рамкам и экрану телефона от кровати до ванной, от ванной до кухни, где видел ее из хромированного чайника, а потом – из стекол ее очков, я шагал вместе с ней по улицам, я готовил с ней еду. Где бы она ни была, там был и я.
Она не всегда замечала меня.
Если она видела меня в окнах автобуса или трамвая, в чашке чая или в воде городского фонтана, все было отлично.

А вот дома я пугал ее.
Она жила одна, и ее страх был понятен, но сделать с ним я ничего не мог.
- Кто-то следит за мной из зеркала! Мама! – кричала она в телефонную трубку.
Механический женский голос успокаивающе отвечал:
- Все в порядке, милая. Должно быть, ты просто переутомилась. Съезди в лес, пособирай каштаны, подыши свежим воздухом. Тебе же это нравится, верно?
Но в зеркале заднего вида тоже был я.
И она никуда не поехала.
За следующие два месяца она сняла все зеркала, купила и повесила непрозрачные шторы, заменила всю посуду на матовую и без отражающих поверхностей, перестала носить очки. А я все равно был. И она продолжала меня видеть.
В самом начале, я был так удивлен, что она меня замечает, что меня вообще можно заметить, что не верил в это.
Затем, видя, какое беспокойство я ей приношу, я решил прятаться. В каждом отражении есть такое мутное пятно, в котором ничего не разглядишь, если не всматриваться. Но она знала, что я есть. Она выискивала меня.
Я разозлился.
Причем здесь я? Боится она отражения?! Я в этом виноват?!
Я выскакивал на нее отовсюду: с погасшего экрана ноутбука, с лака на ботинках, с золотого колечка на пальце. Куда бы она ни посмотрела – я улыбался ей, махал рукой, зловеще смотрел тяжелым взглядом.

В конечном итоге, она пошла к врачу.
Когда она шла по коридору больницы и свернула не туда, я понял, как все будет.
- Не подскажите, где можно найти доктора Григорьева Валентина Петровича?
- Он в триста двенадцатой. Прямо и третья дверь направо.
- Спасибо.
Дверь моей палаты была приоткрыта. И, конечно же, в этот раз она меня тоже увидела.
Я следил за ней из таблички с номером «309». Она вся как-то резко побелела, дикими глазами она пожирала полумрак за дверью. Прямая, точно проглотила жердь, она подошла к двери, протянула руку, но в последний момент толкнула дверь плечом. Та поддалась легко.
Она стояла на пороге и смотрела на меня.
О чем она думала?
Думала ли она о чем-то?
Вошла. Быстро и бесшумно подошла к моей койке. Кажется, она не дышала.
На столике рядом с кроватью лежала моя история болезни и ручка. Она посмотрела на них так, словно никогда не видела ни папки бумаг, ни шариковой ручки.
- Ненавижу!
И воткнула ручку мне в горло.
Тонкая струйка алой крови брызнула ей на лицо, капли стекали по подбородку на шею, пачкали блузку.
Она обернулась и посмотрела в зеркало у входа.
В нем отражалась очень худая девушка с красными потеками на лице и пациент, только что скончавшийся на больничной койке.

@темы: Неожиданное творчество

23:53 

Преподаю язык Атлантиды
Лодка.

- Построй для меня лодку. Пожалуйста. Только для меня.
Я измучен настолько, что не удивляюсь. Сижу в полной горячей воды ванне, а со дна, откуда-то, где должны быть мои ступни, на меня смотрит детское личико с белесыми глазами и такими же мутно-серыми длинными волосами.
- Тебе не кажется, что мне нужно уединиться?
Девочка молчит и только капризно кривит губы.
- Ну пожа-а-а-а-луйста! Я устала ждать уже.
Должно быть, вы думаете, что я псих. Так оно, должно быть, и есть, да только мне как-то пофигу.

Когда ушла Элис, мне все стало пофигу.

Поэтому я, как был с намыленной головой, вылез из ванны, обернул бедра красным линялым полотенцем и пошел собирать сумку. Когда я поставил птичью клетку на пол в коридоре рядом со своими вещами, волосы уже слиплись сухими хрустящими сосульками.
Конечно, когда Элис поставила сюда же свой чемодан, прежде, чем уйти, я был счастлив.
И это ее: «Желаю тебе счастья» - казалось каким-то позерством.
Почему, когда люди расстаются, они всегда ведут себя как герои фильма? У одних режиссер хороший, у других – паршивей не бывает, но по сути у всех всегда одно и тоже – эта драма на изломе:
- Желаю тебе счастья!

Нормальная Элис никогда бы так не сказала. Ее потолок в пафосе был: «Счастливо оставаться, неудачники!»
И то, на слове «неудачники» она как-то затихала, и я знал, что от ушей по щекам у нее ползут красноватые неровные пятна.
И тут это: «Желаю тебе счастья!»

Я и был счастлив. Не надо никаких компромиссов. Не нужно ни перед кем отчитываться, где я, что я, почему задержусь. Можно ходить по дому в трусах, чесать яйца, когда вздумается, не надо мыть руки потом каждый раз. Идеально.
А потом я понял, что жизнь закончилась.
Если мне нравилась девчонка – она была похожа на Элис. Если у меня что-то спрашивали, я отвечал так, как будто это могла слышать Элис.
Я жил, словно старался ей понравиться. Только вот она ушла.
И я знал, что это навсегда.
Я мог сколько угодно мечтать и планировать, как покорить ее сердце вновь, но на самом деле я знал, что это уже насовсем. Мы никогда не будем вместе. За всю жизнь. За все эти минуты-дни-годы. Никогда.
До самого конца.
И я начал ждать. Я ложился спать, а где-то в уголке сознания вычеркивал прожитый день.
- Минус один. Осталось семнадцать тысяч триста девяносто два.
Число дней, которое я себе отводил, могло меняться. Разброс был порядка пяти-семи тысяч дней в одну неделю. Но каждый вечер из этого числа N вычитался один.
А потом появилась она – Девочка-из-под-воды. С белесыми глазами, волосами и без тела.
- Построй лодку.
Я мог пить чай, мыться, бриться, справлять нужду – ее это не смущало.
Была вода – и она приходила.
Так продолжалось где-то четыре месяца.

Поэтому сейчас я собрал вещи, взял клетку с попугаем, сел в машину и уехал за полстраны – на север – строить лодку.
Я понятия не имел, как ее строить.

Я ехал семь часов и трижды останавливался на заправках, где гуглил все о строительстве лодок. Так что, когда я добрался до маленького северного города, где намеревался, как это говорят – бросить якорь, я чувствовал себя вполне в состоянии развернуть судостроительную кампанию.
- Здравствуйте, я бы хотел снять у вас номер до конца месяца. И где у вас тут строительный магазин? – вот что я сказал пухленькой женщине средних лет, старательно накруьившей волосы на бигуди, сидевшей на ресепшине небольшого мотеля.

В статьях, которые я нашел в гугле, говорилось о сосне. Было в этом что-то логичное. Все же корабельные сосны и все такое. Только вот я понятия не имел, что делать со всей той сухой древесиной, которую я на радостях понакупил.

Как-то утром, это было через три недели после того, как я приехал, я смотрел в окно на моросящий дождь и думал уехать обратно. Все-таки эта затея с самого начала была обречена на провал, что я – плотник что ли?
- Ты что это, бросить меня надумал? – вдруг высоким детским голосом спросили потеки на стекле.
- О, это ты?
- Строй чертову лодку.

Я спустился в арендованный гараж и продолжил шкурить обшивку.
К марту я закончил.
На все про все ушло три месяца.

Для транспортировки своего детища я нанял катафалк. В мою машину оно не влезало, а для целого фургона было маловато.
Ребята из похоронного бюро посмеялись:
- Далеко не уплывет.
- Далеко и не надо.

Сталкиваю свою лодку с берега в воду. Высокие сапоги я взять не догадался и теперь стою по колено в ледяной воде.
- Садись, что ли. Прокачу, - говорю я водной глади, беря весла.41
День был солнечный и ветреный. Я грел спину и греб. Последний раз я плавал на лодке лет пятнадцать назад с отцом.
Никакой Дух воды не сел на вторую скамеечку. Я сделал три круга по озеру, но ничего не произошло. Тогда я плюнул на это дело и поплыл к берегу.
Стоило мне снова встать на грешную землю, как суденышко начало сносить на середину озера. Я было ринулся его вытаскивать, но потом подумал, что оно мне все равно не нужно.
И именно в этот момент лодка начала тонуть.
Когда над водой раздался последний скорбный «Бульк!», мне в голову пришла мысль:
- Это что-то вроде «Боги приняли твою жертву!»?
Никто не ответил.
Я вернулся в гостиницу, собрал вещи, клетку с птицей, завел машину и поехал на юг – домой.
И только сидя на заправке и попивая дешевый обжигающий кофе из бумажного стаканчика, я понял, что понятия не имею, сколько дней у меня убыло за все это время.
Тогда я подмигнул девушке-кассиру.
- Знаете, а вам очень идет голубой.
И поехал дальше – жить заново.


@темы: Неожиданное творчество

10:28 

Преподаю язык Атлантиды
Городская сумасшедшая.

В каждом городе есть такие люди – их называют городскими сумасшедшими. Тихие или буйные, но всегда чудаковатые – про них ходят жутковатые байки, их называют полоумными, чокнутыми и шизофрениками.
Вильгельмина – одна из них.
- Я видела тебя из завтра, - говорит она, сверля собеседника ясными серыми глазами, - Не очень-то будет этот день.
Молодой человек смотрит на нее непонимающе.
- Это еще почему? Что ты хочешь сказать?
- Что говорю, то и хочу, - и больше ничего не говорит.
Молодой человек выжидает еще секунду прежде чем отвернуться, пробормотав что-то вроде: «Совсем с ума сошла…»
Вилли принимает это как есть. Она и сама не знает, зачем говорит людям о будущем. Никто ведь не хочет знать, что там - в следующем шаге секундной стрелки.
Но Вилли всегда говорит, если ей есть, что сказать.
- Привет, ты меня пока не знаешь, но я только что говорила с тобой из 2034-ого. Он просил передать: «Инвестируй в золото».
- Хах! Было бы, что инвестировать.
Но Вилли уже отвернулась. По большому счету ей все равно, услышат ее или нет. Ее это не касается. Она здесь не за этим.
Когда Вильгельмина идет по улице, она замечает, как вокруг одного человека воздух дрожит и становится белесо-мутным, а из него проступают фрагменты другого мира. Это – ее цель. Вильгельмина называет их Провалившимися.
На улице холодно. Воздух вырывается изо рта белыми облачками.
- Здравствуйте, вам плохо? – Вильгельмина участливо наклоняется к Провалившемуся.
- А? Что? Мне? Нет-нет… Нет, совсем нет. Просто… А хотя, у вас не будет воды? Такое чувство, будто я сейчас сознание потеряю.
Девушка протягивает заранее заготовленную пол-литровую бутылочку.
- Возьмите.
- Спасибо, - Провалившийся жадно пьет, - Знаете, мне ведь показалось, что я умираю. Так ноги неметь начали – что-то непонятное! А ведь сколько я не успел сделать! Шел, думал, вот умру сейчас, а кто же будет сдавать квартальный? Вам сколько лет? Вот если бы мне кто-то в вашем возрасте сказал, что я буду бухгалтером – не поверил бы. Совсем ничего в цифрах не понимал, а ведь вон оно как! Умереть боюсь, не досчитав все. Вот, что я скажу: не бойтесь рутины, милая барышня. Что гладко, то спокойно.
Вильгельмина улыбается.
- Спасибо! Надеюсь, у вас все будет хорошо. До свидания!
Девушка уже отвернулась, когда воздух перестал дрожать, а Провалившийся вынырнул обратно в свое время.
Она встречает его, только на двадцать лет моложе, через неделю. Он играет на гитаре на городском мосту. В пустом чехле пара монет, и непонятно, музыкант положил их себе сам, чтобы привлечь прохожих, или кто-то все-таки расщедрился.
- Привет, - говорит Вильгельмина, - Честно говоря, играешь ты так себе.
Музыкант смотрит на Вилли подозрительно, но играть не перестает.
- Холодно сегодня, не находишь? – девушка стоит совсем близко, так, что для других прохожих гитарист незаметен.
- Слушай, а не пошла бы ты? – теряет он терпение.
- Пошла бы, - охотно соглашается она, - Но знаешь, если бы я встретила тебя через двадцать лет, ты, чтоб меня черти съели, сказал бы: «Не нужно бояться рутины! Бухучет – это мое призвание!».
- А-ха-ха! Ты чокнутая, что ли? Двигай давай отсюда! Корова ненормальная.
Вилли привыкла. Она делает это не ради них, а ради тех – Провалившихся. Ей кажется, если человек зачем-то выпал из своего времени в ее прямо перед ее носом – это определенно неспроста.
В остальное время она работает в регистратуре местной больницы. И больше ничего. Никаких хобби, друзей или еще чего-то такого. Работа, дом, прогулки по городу. Ей всего хватает.
Пока однажды в декабре к ней не обратился один мужчина.
- Девушка, здравствуйте.
- Здравствуйте. Часы посещения с четырех до семи. Сейчас уже поздно. Приходите завтра.
Мужчина развел руками.
- Да я вроде как пациент.
Он мялся.
- А что вы делаете на улице? – строго спросила Вилли.
- Курить ходил, - честно признался пациент, - Знаете, ужасно тут у вас на самом деле. Просто кошмарно.
- Вот уж спасибо! – Вильгельмина во всем была классической девушкой из регистратуры больницы. Даже интонации те же – раздраженно-нетерпеливые, - Сейчас позову старшую сестру, посмотрим, сколько вы тогда выкурите еще!
- Девушка, - обрывает ее пациент, - Не надо сестры, не надо. Девушка, я ведь к вам шел. Я знаю, кто вы. Вы – ведьма!
Вильгельмина онемела.
- Это что, подкол такой? Шутка?
Мужчина вскинул руки:
- Нет-нет! Что вы! Просто я слышал, что про вас говорят…
- Да ну?! – Вилли недобро прищурилась, - И что же?
- Ну… Что вы… вроде как… странная. Говорят такое.
Вилли почувствовала, что начинает заводиться.
- А я говорю, что вы сейчас же вернетесь в свою палату. Да поживей!
Он стушевался.
- Девушка…
- Вильгельмина. У меня имя есть!
- О, да… Простите! Вильгельмина, скажите правду, я умру?
Все, что она хотела сказать, застряло в горле.
- Про вас говорят, вы видите будущее, - он пытается улыбнуться, - Понимаете, я не могу так больше. Просто не могу. Лечат, лечат, а что толку – непонятно. Неважно уже, что там дальше. Только бы знать. Я… Черт! Иногда кажется, лучше – покончить со всем этим… Мне нужно знать! О, господи, черт! Понимаете? Нужно знать!
Он отвернулся. Вильгельмина стояла и не могла пошевелиться. В горле пересохло, виски сдавило, и в глаза словно песок попал.
Ну вот, доигралась.
Что он от меня хочет? Зачем он тут? Почему я?!
- Пожалуйста, - он повернулся. Вильгельмина видит, что он плачет. Дышит хрипло и глубоко, старается успокоиться, - Просто скажите, чем все закончится.
Красные пылающие щеки и воспаленные глаза.
Вильгельмина сглатывает ком в горле. Она должна уйти. Как-нибудь отделаться от него. Одного взгляда на пациента достаточно, чтобы понять – надежды нет. Может, врачи и говорят, что шанс есть, что терапия дает результаты. Но этот скелет обтянутый кожей – не жилец. И потом, она просто девушка из регистратуры.
- Эм, ну что ж, - говорит она, - дайте, я посмотрю на вашу руку.
Он протягивает обе ладони. Пальцы дрожат, а кожа сухая и желтоватая, вся в пятнах.
Вильгельмина не разбирается в хиромантии. И не предсказывает будущее. Ей нужно идти, сегодня она дежурит в ночную смену. Но почему-то она стоит на улице, выпуская облачка белого пара изо рта, повернув к себе левую ладонь незнакомого человека. И пытается придумать, как тут лучше быть.
- Не волнуйся, - выдает, - ты же не в хосписе. Все хорошо будет. Вот, гляди, видишь эту черточку? Женишься еще.
Он смотрит на нее и не верит. От облегчения и радости он, кажется, забыл, как дышать.
- А, кхм… А на ком женюсь?
- На брюнетке какой-то, - отвечает Вильгельмина без запинки.
Он стоит, не отнимая руки, а она зачем-то продолжает ее держать.
- Спасибо! Спасибо, вот век не забуду вас, девушка… То есть, Вильгельмина! – поправляется пациент, - И имя у вас чудесное!
Когда под утро заканчивается ее смена, она переодевается в джинсы и рубашку, застегивает куртку и обматывается фиолетовым шарфом по глаза – на улице метель.
Проходя по пустому вестибюлю, она вдруг замечает, что ее отражение в зеркале несоразмерно большое. Она останавливается и смотрит в зеркало.
А там, в мутно-белом воздухе, дрожа и расплываясь, рядом с ней появляется отражение сегодняшнего пациента. Только выглядит он значительно лучше. Он смотрит в зеркало, улыбается и целует ее отражение в копну черных волос.
Ее отражение улыбается и машет Вильгельмине из зазеркалья.

@темы: Неожиданное творчество

21:53 

Преподаю язык Атлантиды
Ноябрьская чашка.
В конце осени, когда все уже готово к долгой зиме, мы вдруг понимаем, что отчаянно нуждаемся в переменах. Опоздав, вслед за птицами пускаемся в путь, чтобы никогда не возвращаться к прежнему.
Аэропорт – место надежды.
Здесь всегда многолюдно и суетно, кто-то забыл дома тушь, кто-то не взял гостинцы для брата. Тут и там люди хлопают себя по карманам, проверяя, на месте ли паспорт. Именно в аэропорту мы преисполнены планами, ожиданиями, мы искренне любим жизнь, и даже тот, кто боится летать, ни на миг не допускает возможности катастрофа.
А еще в аэропорту самый вкусный кофе.
Сколько бы он ни стоил, мы всегда можем его себе позволить. Ведь если решаешь начать новую жизнь, нельзя отказывать себе в такой простой радости.
И вот на маленьком столике бистро появляется принесенная официантом чашка. Керамическая и совершенно белая, с чуть теплым кофе. Всегда можно сделать глоток, рассчитаться по счету и заспешить на посадку.
А можно сидеть целый час или даже больше, если рейс задержали, греть руки о чашку, долго не притрагиваться к содержимому и смотреть, как приземляются и взлетают самолеты, как другие пассажиры торопятся на свои рейсы. Можно думать о том, что остается позади, и о том, что ждет в будущем. Можно мечтать и верить.
А белая чашка услышит твои мысли.
Век этих чашек короток. Они могут упасть с подноса, могут треснуть в посудомойке, и на первый взгляд они все одинаковы, но каждая чашка в аэропорту знает главное: как сильно мы хотим жить.
За один день такую чашку держат руки влюбленной девушки, улетающей к жениху и волнующейся, как все пройдет. Чашка слышит, как часто бьется ее сердечко, и дает ей немного осмотрительности. От всех бед не убережешь, но ведь правду говорят, нет беззащитнее сердца, чем любящее.
Ее держат руки старика. Он многого добился, в своем деле он один из лучших специалистов, а теперь он летит к детям, и его одолевают сомнения, ведь по сути он летит к незнакомым людям. Ему чашка даст свое тепло, иногда этого достаточно, чтобы вспомнить, как это – быть с близкими людьми.
В такой чашке принесут первый кофе мальчику, сидящему между родителями, ведь он теперь совсем большой. Ему чашка даст веры в чудо. Пусть первый полет станет для него знаковым, научит его, что нет ничего невозможного для храброго духом.
За столиком напротив пьет свой эспрессо мужчина средних лет. Отец другого мальчика. Чашка напомнит ему, что детство – крайне скоротечно, а заодно даст смелости посмеяться над собой и стать сыну не только товарищем по играм, но и самым лучшим папой на свете.
Две одинаковые чашки в руках смеющейся пары. Впервые за десять лет брака они летят в отпуск вместе. Такая близость для них в диковинку. Им чашки дадут терпения снова принять друг друга, а еще – немножко авантюризма, чтобы снова друг в друга влюбиться.

Среди документов, посадочных талонов, срочных звонков и забытых вещей, в шуме спешащих людей и бесконечных объявлений диспетчера всегда найдется время для чашки кофе, на дне которой есть силы для новой жизни.

@темы: Неожиданное творчество

19:12 

Преподаю язык Атлантиды
Октябрьская чашка.
Воскресный день.
В тишине кухни слышно, как тихо гудит голубой огонек конфорки, а на нем в латунной турке неторопливо варится кофе. Умелые руки отмеряют кардамон на кончике чайной ложки и добавляют его в закипающую жидкость. Из шкафчика со специями достают баночку с молотой корицей.
Когда пенка на кофе поползла вверх, турку снимают с огня и тонкой струйкой наливают ее содержимое в маленькую коричневую чашку. Гладкая и блестящая, она словно пришла из того прошлого, в котором Османская империя господствует на Средиземном море. А теперь теплые сухие руки аккуратно поднимают ее и ставят на квадратный поднос из светлого дерева. Рядом серебряный молочник – семейная реликвия. Где-то он потемнел от времени, но накануне Самайна все, что ни есть в жизни, кажется уместным и правильным.
В руках появляется тарелочка в виде кленового листа, а на ней – три кубика сахара и горсть кусочков колотой карамели. Тарелочку ставят рядом с чашкой и молочником.
Руки берут поднос и, задержавшись, чтобы открыть дверь, выносят его на террасу. Пасмурный октябрьский день, безветренный и теплый. Наверное, последний теплый день осени.
Любимая чашка для любимого напитка. Она чувствует пространство, угадывает, как стая черных птиц мелкими стежками расчертила небо. Указательный палец левой руки проходится по ободку, чашка чувствует под собой изумрудно-зеленый клетчатый плед.
Октябрь – время любить покой. Чашка живет в своем мире тишины. Ее человек осторожен с ней, он приходит к ней каждый день, варит кофе, а потом сидит на террасе своего дома и смотрит на расстилающееся перед ним поле. В такой день, как сегодня, сухая трава стоит, не шелохнется. И человек долго, напряженно вглядывается, стараясь заметить какое-то изменение, но ничего не происходит.
Чашка не торопит его. Она знает, зачем он здесь.
Каждый день, когда турку ставят на огонь, маленькая коричневая чашка останавливает время. Кофе пьется медленно, осторожными глотками. Человек думает о чем-то своем. Каждый день он наливает в молочник свежее молоко, а на тарелочку кладет сахар и карамель. Бывают дни, когда он пьет кофе со всем приготовленным, а бывают – когда только с молоком или совсем без всего. Этого нельзя знать заранее. Он решает это, когда сидит, укрывшись пледом, на веранде. Человек оставляет в своем сердце место для этой маленькой спонтанности, и чашка рада этому. Она дает ему время. Столько, сколько нужно.
Каждый день, какая бы ни была погода, человек варит кофе, вертит в руках любимую чашку, а та останавливает часы и дает ему возможность просто быть, не боясь, что, если он отвлечется, жизнь утечет сквозь пальцы.
Маленькая чашка с кофе, который никогда не повторяется.

@темы: Неожиданное творчество

13:26 

Преподаю язык Атлантиды
Рыба.

По гороскопу я Рыбы.
Мне часто говорили: «Ты же рыбы, чего ты хочешь?» Говорили: «О, так ты рыбы! Ну, это многое объясняет».
Это ничего не объясняет.
Это не объясняет, почему в моем доме свет говорит. Я слышу, как шепчутся лампочки в люстре, когда думают, что фонарик в телефоне их не слышит. Это не объясняет, почему кран в ванной страдает Альцгеймером, если бы нашелся кто-то, кто смог диагностировать болезнь у сантехники.
«Рыбы все такие»
Возможно, но я не замечала других людей, проваливающихся сквозь ступеньки. Когда ты идешь по лестнице, а вдруг твоя нога уже стала частью бетона.
«Рыбы изменчивы» - я становлюсь частью руки, коснувшейся меня. Я живу в глазах, смотрящих на меня, я могу стать стеной, если хоть один кирпич захочет меня. Я войду в кладку и оставлю свое тепло в ней.
«Рыбы эмоциональны» - муж смотрит на меня.
- Ты ненормальная, - шипит он.
Все внутри меня шипит, я чувствую, как мои стопы покрываются волдырями, пенятся, шипят ему в ответ.
- Я ненормальная, - шиплю вся я.
- Так не может продолжаться, - кричит он.
Я не могу оторвать себя от стола, да и где стол, а где я? Когда-то у меня были руки, а у стола – ножки, но где теперь ноги? Где я?
«Как рыба в воде»
В один день я выхожу из дома и иду к морю. Галька хрустит и перекатывается под каблуками моих сапог. Море волнуется внутри меня.
Низкое серое небо сливается на горизонте в черную от шторма воду.
Рыбка в сердце трепещет, я жду, когда волна отхлынет от берега, чтобы подольше оставаться сухой. Захожу по мокрой каменной крошке. Море накатывает белой пеной, заливается в сапоги, ноги начинают растекаться внутри обуви, я продолжаю идти. Юбка обвивается вокруг лодыжек, скоро ноги станут хвостом.
Вода обнимает меня за плечи, радуется мне. Я целую ее куда придется: в волну, в пену, в водоросли у поверхности.
«Рыба ищет, где глубже»
Я иду ко дну.

@темы: Неожиданное творчество

23:53 

Преподаю язык Атлантиды
Июльская чашка.
Красная в белый горох чашка, кажется, была в серванте всегда. Легенда гласит, что когда-то это была чайная пара, и у чашки – такой большой – было когда-то блюдце, да где оно теперь, никто уж не упомнит.
Молодость этой чашки представить себе невозможно, кажется, она такой и появилась в доме – со сколом на ободке, с темной царапинкой от клея на месте, где крепится ручка. Эмаль на дне пошла сетью морщинок-трещин, а на стенках есть круглое рыжее пятно от въевшегося чайного налета.
- Уж всем терла, - сетует бабушка, - да, видно, не вывести.
Это самая добрая чашка в доме.
Бабушка наливает в нее компот из сухофруктов, и внук пьет его, обхватив чашку двумя руками и прихлебывая так: «Ф-ф-с-с-ф-ф!». Он пьет сладкую жидкость, не разбирая вкуса, а звук гуляет внутри, отражается от стенок, щекотно дрожит на губах. Чашка и сама как бабушка, колдует себе потихоньку, чтобы внучек выпил еще компотику. Полезный же. С витаминами.
Это чашка приходит на помощь поздней ночью, когда малыш заболел, и ему не спится. Бабушка ставит на плиту чайник, достает холодную с ночи чашку с полки и сыпет в нее сахар.
- Миленький, тебе сколько положить?
- Ложечек семь, бабулечка. Я там по вкусу размешаю.
И чашка как будто подмигивает старушке, мол, не переживай, сама по себе теплеет. В ней всегда вкуснее, чем в любой другой посуде.
На маленькой кухоньке при свете старой желтой лампочки сидят старушка и мальчик, слышат, как звенит за окном первый трамвай, а город еще спит.
- Эх миленький, лишь бы ты у меня не болел, - вздыхает бабушка, а чашка становится чуть теплее.
И вот, не допив чая, малыш начинает клевать носом, и бабушка относит его назад в теплую постель.
Летом, когда вся семья собирается в деревне, по утрам в нее наливают молоко. Если пьешь из другой чашки, то от холода зубы сводит, но в бабушкиной чашке молоко всегда вкусное, не теплое и не холодное, а такое, чтобы пить его взахлеб, а на лице остались белые молочные усы.
А когда внук вырастет и позовет соседскую девочку Лену собирать вечером малинку, он захватит с собой чашку в горох. Молодые люди будут шутить, он распетушится, скажет:
- И не понимаю, зачем нужна дача, все давно есть в магазинах.
Он потянется к Лене, обнимет ее уверенно, но в самый ответственный момент чашка вдруг выскользнет из рук и упадет в густую высокую траву. И парень с девушкой как-то стушуются, смутятся. У Лены запылают щеки, а у юноши сядет голос.
- Кхм, - откашляется он, - Ну что же мы, Лен… Давай помогу. Гляди, все рассыпали.
Чашка лежит в траве, дразня их своим красным боком, а они как-то второпях и молча собирают малину.
Когда она потянется за чашкой, он нагнется, и они стукнутся лбами.
- Лен, - почему-то шепотом.
- Да?
- Ты мне очень нравишься, Ленка.
Щеки пылают до самых ушей.
- И ты мне, - тоже шепотом, в горле пересохло.
Тогда они поцелуются нежно-нежно.
В середине лета, в зарослях малины чашка сверкнет лукаво в траве белым горохом и не будет им мешать.
А когда, много лет спустя, бабушки не станет, внук заберет на память из бабушкиного посудного шкафа самую добрую, самую теплую чашку – бабушкину чашку в горох.

@темы: Неожиданное творчество

12:31 

Преподаю язык Атлантиды
Есть идея сделать серию рассказов. Этакая чайная серия. Чашка на каждый месяц.

Июньская кружка.
В каждом походном рюкзаке, сколько бы ему ни было лет, и даже если он давно лежит без дела в кладовке, обязательно сыщется такая кружка – блестящая, легкая, алюминиевая. Настоящая походная кружка.
В доме она может появиться двумя путями. Первый – начинающий походник пошел за всем необходимым для первого путешествия в магазин, где приветливый консультант подскочил к нему, впихнул ему в руки палатку, рюкзак, пенки, спальник, горелку, пару газовых баллонов, спирали от комаров, куртку, ботинки, носки, пропитку для всего этого и охотничьи спички. А когда начинающий турист из последних сил отбился от комплекта термобелья стоимостью в две его зарплаты, напоследок поинтересовался совсем незаинтересованным тоном:
- А КЛМН у вас есть?
- КЛМН? – ошалевший покупатель, нагруженный приобретенным инвентарем, смог поднять только брови.
- Кружка, ложка, миска, нож, - любезно уточнил продавец и сладко улыбнулся. Все, мол, голубчик, теперь ты мой.
В конечном итоге от ложки и ножа турист отбился сразу, рассудив, что этого добра и на его кухне хватает. С миской вышло сложнее, но он точно помнил, что где-то за кастрюльками лежит одна подходящая. А вот кружку пришлось взять.
- Подержите! Это алюминий! Она не ржавеет, ее хватит на всю жизнь, да еще какая легкая! – ворковал продавец, - Это вам не Китай! Австрийцы делают!
Второй путь – прямое продолжение первого, кружка досталась от папы-походника. Она уже исходила не один десяток дорог, из нее пили чай и под палящим солнцем, и под осенним ливнем.
А в один раз она оказалась в новых руках.
Солнце село, но в поле еще светло от лилового неба, воздух, остывая после жаркого дня, как будто слегка потрескивает, и от этого хочется громче смеяться, бежать со всех ног, пока не споткнешься и не рухнешь в высокие травы. И лежать потом, слышать, как заходится сердце, а над головой качаются потревоженные голубые колокольчики.
Люди шли весь день. Куда шли, зачем – никто до конца не понимал.
А сейчас они дошли до края поля, за которым – лес. Не сговариваясь, решили остаться на ночевку. Поставили палатки, развели костер. На ужин была каша, настоящая – огненная, чуть пригоревшая у дна, такая густая, что ложка в котелке стояла вертикально. К чаю у всех нашлись баранки и вафли, кто-то взял с собой мятные пряники. Заваривали принесенные из дома ромашку и мелиссу. Кто-то отломил с ближайшей елки пару метелочек и тоже кинул в котелок.
Выпала роса.
В июне ночи еще холодные, влажный воздух пробирался под свитера, заставляя зябко потирать руки, переступать с ноги на ногу. Все сгрудились у костерка, подставляя ему то колени, то спины.
Жар становился нестерпимым, но никто не отсаживался.
Когда чай подоспел, его разлили по кружкам. Особенность походной посуды в том, что ее должно хватать на количество людей, но между ними она распределяется в порядке очередности наполнения и близости к раздающему. Из походной кружки необязательно пьет ее владелец. Это может быть любой, кого нужно отогреть.
Она неудобная. Люди всегда забывают, как быстро она нагревается, как неловко и трудно держать ее озябшими, раскрасневшимися пальцами.
- Ах, черт! – рука дрогнет, кипяток, каплями прольется на колени. Человек машинально отставит кружку на землю, а затем резко взовьется, отряхивая чай с пальцев правой руки, притоптывая ногами и растирая мокрое, уже холодное пятно по штанам. Чай остывает, но в голове где-то у висков щекочется уверенность, что и сейчас будет горячо.
Человек злится.
- Горячий же! Осторожнее надо!
Он смеется, разводит руками, мол, все в порядке, это мелочи.
- Да я что-то задумался. Ерунда! – садится. Очень осторожно, подцепляя ногтями за выступающий ободок, поднимает свою кружку с земли. Смотрит на нее подозрительно, ожидая нового нападения.
А магия уже действует.
Человек дышит, смеется и грубовато шутит, потирает разогретые теплом костра колени.
Чай остывает.
Откуда-то в этом сборе есть цвет каштана и мята. Они щекочут губы, обманчиво пахнут лимоном и осенью. Человек расслабляется, обхватывает кружку двумя ладонями.
Первый поход после долгой зимы.
Люди поют песни, говорят о своих делах и планах на лето.
Кружка отдает свое тепло человеку. Она видела столько дорог, слышала столько голосов. В нее набирали ледяную воду из горного ручья, по утрам заваривали отвратительный, приторно-сладкий растворимый кофе, чтобы побыстрее двинуться в путь. Ее забывали на стоянках, забивали ей колышки палатки. Она настоящий боец в мире посуды. Этакий спецназовец. Но еще она ведьма.
Дар соучастия, с которым она хранит свое тепло для холодных рук – еще не все.
С каждым обжигающим глотком, с каждой пролитой на штаны и руки каплей алюминиевая походная кружка, такая легкая и незаменимая, как обещал продавец, умывает усталое человеческое сердце.
Укладывая дома рюкзак, человек уходит от пыли будней. В лесу, в горах, на реке – телом он свеж, но до сердца не так просто добраться. И потому кружка идет на всяческие уловки. Она обжигает, выскальзывает, подводит. Человек злится, слезы сами собой появляются на ресницах. Но никто не может уйти. Есть только человек и кружка – совершенно незаменимая вещь.
И вот ей приходится испытывать своего человека. За один вечер на опушке леса он переживет целую жизнь. Он будет надеяться, он получит желаемое, но оно окажется не таким, как ему казалось, придется мириться с разочарованием, а потом – находить в полученном свою особую прелесть.
Когда все разойдутся спать, а в кружке чая останется на глоток, он посмотрит вверх, а там – тысячи дырочек-звезд на ночном покрывале неба. Это ошеломит его. Так много терзаний в душе, а за ними не видно вселенной.
- Последний глоток, и спат, – скажет он.
Допьет чай, встанет, чтобы идти в свою палатку, и на третьем шаге вдруг почувствует, как легко вдруг стало жить, и все вдруг проступит отчетливее: темные еловые лапы, высокие заросли крапивы, посверкивающее кружево паутинки. Человек услышит плеск реки. Он вдохнет, выдохнет. Почувствует себя новым, другим. Пообещает, что никогда больше не потеряет это ощущение.
И за долгое время впервые окажется счастливым.

@темы: Неожиданное творчество

09:13 

Преподаю язык Атлантиды
Мою сказку "Уходящие корабли" озвучила команда "Вселенная в кармане"
Честно говоря, оглушена этим и счастлива


@темы: Неожиданное творчество

17:20 

Преподаю язык Атлантиды
Уходящие корабли.
Мой отец тридцать два года прослужил капитаном речного парома.
Когда мне было шесть, он пришел домой поздней октябрьской ночью. На улице был сильный дождь, и от отцовского свитера пахло мокрой шерстью. Отец сидел на кухне, вытянув ноги под столом, и курил. Я стоял в дверном проеме, сжимая в правой руке веревку, за которую привязал свой красный пластмассовый самосвал, и смотрел на мужчину, который был для меня кем-то вроде Бога. Он был очень нужен мне тогда. О чем-то таком я хотел спросить, о чем еще не знал, и чего не мог выразить словами.
- Знаешь, сынок, - его большие грубые руки разгладили аляповатую клеенку на столе, - Всегда наступает такой момент, когда корабль больше не может стоять в порту.
Отец смотрел на меня, а я чувствовал, что вот сейчас случается со мной что-то важное, что я должен как-то проявить себя, показать отцу, что я сильный, что мы на равных, но ничего не мог придумать.
- Тогда они просто исчезают. Вот так, в одну ночь – снимаются с якоря и уходят куда-то. А куда – никто не знает.
- Пап…
- Да?
- А как они понимают, что пришло время уходить?
Отец затушил сигарету о чашку, оставшуюся на столе после вечернего чая. Он как-то смутился, пожевал губы, отодвинул кулек с печеньем к стене и покачал головой.
- Ну, а чего тут понимать? Как им невмочь больше, так и уходят.
Дальше ничего не было. Мой отец не ушел из семьи и не покончил с собой. Он также каждый день ходил на службу, а по вечерам от его свитера пахло мокрой шерстью. Это был просто разговор уставшего работника с сыном.
Но мне запомнился тот вечер.
Позже, подрастая, я много раз слышал истории об уходящих кораблях.
Они всегда начинались одинаково.
- Представляете, - говорил рассказчик, - вчера ночью еще один ушел!
И совершенно неважно, что это был за корабль. Уходили все: и катера, и яхты, и баркасы, и теплоходы, и моторные лодки. В одну ночь поднимали якорь, не зажигая свет, не запуская двигатель, уходили.
Говорят, на север.
Я рос среди этих историй. Все их знали, знали, что это правда, но все равно относились к ним как к суевериям. Такая особая романтика портовых городов.
В конце концов, это свойственно всем нам.
Когда я влюблялся, я казался себе лихим моряком, шальным капитаном дальнего плаванья, повидавшим так много берегов, что моих впечатлений хватит на целую книгу.
Я видел, как уходят корабли. Почти незаметные, неслышные, скользят они по воде ночами. Их невозможно остановить. Если отловить моторную лодку и вернуть обратно на стоянку, она все равно уйдет. Ее можно только распилить и продать на металлолом, но ведь это уже не будет лодка.
И мне всегда казалось это прекрасным. Этот выбор – уйти, когда понимаешь, что нельзя остаться.
И, когда я уходил, я сравнивал себя с уходящими кораблями, говорил себе, дескать, никаких компромиссов, дальше так жить нельзя – надо уходить.
Свой тридцать первый день рождения я пришел встречать в порт.
Что-то разладилось в моей романтике капитанской жизни. Я мог уходить или приходить, но ничего, в сущности, не менялось, я мог менять работы или не работать вовсе, и я все равно оставался с этим ощущением невозможности найти свое место. Я не хотел уходить. Напротив, я очень хотел остаться. Но у меня не получалось.
И я сидел на причале, свесив ноги к воде, пил принесенное с собой красное сухое из горла и думал, как же так, как такое может быть, что вот я человек, мужчина, мне тридцать один, и я же тут не нужен. Это мне здесь нужно, а я ему – нет.
Веревка, державшая стоявший рядом катер, соскользнула в воду, и тот, не издав ни звука, покачиваясь на воде, начал отходить от берега.
Я бросил недопитую бутылку, встал. Затекшие ноги сразу же закололо, а с джинс посыпался мусор. Заходящее солнце слепило глаза, и я был занят тем, что пытался разглядеть, куда мне бежать, а не тем, чтобы подумать, а что я делаю.
Всегда наступает такой момент, когда корабль не может больше стоять в порту. И тогда он уходит, не зажигая свет, не заводя двигатель. Уходит вверх по течению – на север. Там на границе Северного Ледовитого океана есть бухта. Бухта ушедших кораблей. Снег, лед, остовы ржавеющих машин и ни души вокруг.
Я лежал на крыше капитанской рубки и замерзал. Руки и ноги болели так, что, будь у меня силы, я выл бы от боли.
С час назад снег перестал, и теперь холодное небо заливало голубовато-зеленое зарево северного сияния. Я смотрел на него и чувствовал, как снежная крошка на щеках тает, и вода стекает к вискам, а потом до шеи, где снова замерзает на волосах белой коркой.
Всегда наступает такой момент, когда корабль больше не может стоять в порту. И тогда он уходит, потому что не может не уйти.

@темы: Неожиданное творчество

00:39 

Преподаю язык Атлантиды
Экспериментирую с формо-содержанием

О храбрости.


В маленькой норке тепло и пахнет пылью сухих прошлогодних листьев. Земляные своды шершавые и пористые, ниточки корней полевых растений свисают до пола, и от них внутрь приходит ощущение безопасности и запах жизни. Здесь живет глухая тишина, в которой не слышно ни внешнего мира, ни собственного дыхания, зато отлично различимы желания и то, что называется правдой.
Нум завозился на подстилке и проснулся. Один. Влажным розовым носиком втянув воздух, он услышал слабый, сладко-кислый запах Мануш, так пахнет перезрелое яблоко, гнилью и терпкой сладостью, так притягательно, что сколько бы ни вдыхал – не можешь надышаться. Мануш ушла где-то девять путей назад, но куда же она могла уйти так надолго?
Нум поводил ушами, короткие усы от беспокойства встали дыбом. Когда ты так мал, что самый длинный твой путь не превышал трех расстояний от норки до реки и обратно, то куда же можно уйти так надолго? Мышонок подтянул к себе длинный хвост. Не иначе как случилась беда.
Маленькие лапки Нума спешили по лабиринту туннелей к выходу из норы. Иногда он останавливался, прислушиваясь, все ли безопасно?
Нум сердился на Мануш, ну что, что там такое важное было, что она не могла подождать, пока он проснется. И где она теперь? А если с ней что-то случилось?
Если ты сам размером с мелкую рыбешку, в тебе не должно быть места авантюризму. Только внимательность и осторожность.
Внимательность и осторожность – вот залог счастливой жизни полевой мыши.
Их норка была устроена в бывшем ласточкином гнезде – да, попасть сюда было не так-то просто, но ведь и хищнику не добраться. Перед выходом на поверхность Нум замер и попробовал воздух.
Пахло первыми холодами, инеем на ломкой траве, черствеющей землей – совсем скоро она промерзнет, станет тверже камня, а запах с мягкого травяного сменится горьким, смешенным из привкусов гнили и гари. Еще пахло сыростью и тиной, пахло воспоминаниями о счастье и страхом перед холодами.
Хвостик Нума ходил из стороны в сторону, если бы Мануш сейчас вернулась, он бы укусил ее, да еще как! Это же надо, уйти неведомо куда, а если что-то случится?! Нум боялся, что мышка может попасть в переделку, а еще он смертельно боялся, что больше никогда ее не встретит, никогда не услышит этот кисловатый запах яблок. Только ее запах. Как дышать без него, Нум не знал.
Мыш побежал к реке. Здесь трава еще была зеленой, пахло ночными туманами, рыбой, пахло дождями и обманчивым теплом. Запах Мануш вел Нума петляющими неведомыми тропками.
Потянуло грибами. Нум замер. В самом деле – маленькие маслянистые шляпки опят сверкали на трухлявом еловом пне, от которого мхом пахло сильнее, чем древесиной.
В животе мышонка заурчало. Очень хотелось поесть свежих грибов – возможно, последних в этом году, но от страха кусок в горло не лез.
Мануш. Ушла куда-то, что же теперь будет. Где она? Может, она вернулась в нору? Куда она могла пойти?
Нум хмуро заспешил дальше по следу.
Ему было очень страшно. Первые холода – опасное время для таких крошечных существ как они с Мануш – хищники, зная, что совсем скоро придет зима, и еды будет не достать, стремятся напоследок хорошенько подкрепиться, а в этом смысле – Нум был отличной закуской.
Нум был хорошей мышью. Он был внимательным, осторожным, он всегда боялся, знал, где достать еды, когда можно выходить из норки, а когда лучше отсидеться под землей. Он знал, что хороший день начинается с запаха духоты, сладости и ощущения, что чего-то слишком много, а плохой – напротив – пахнет свежим восточным ветром и чистым полем. Нум знал, что мышь не задумывается о судьбах Вселенной, но почему-то не мог жить без Мануш – крошки-мыши, которую давно должны были съесть, да, видно, хищники опасались несварения.
Мануш – вечное наказание. Каждый выход из норы с ней был настоящим приключением. Они могли пойти на поле за присмотренным накануне колоском дикой пшеницы, а оказаться в дубовой рощице неподалеку, грызя белый гриб. Нум переживал за свою подругу, но сам понимал, что переживать – бессмысленно. Она – тот представитель мышиного племени, который на себе проверяет границы эволюционного развития мышей.
Но раньше она никогда не исчезала вот так.
Нум добежал до реки и спрятался между камышей. Их запах – раздражающий, от которого свербело в носу, и невозможно было ничего учуять – надежно прятал его от остального мира. Нум притаился и наблюдал за рекой. Совершенно ничего не происходило, но он почему-то не хотел уходить. И река с тихими всплесками текла себе мимо.
Как вдруг он услышал истошный писк.
Мануш!
Нум бросился к воде, его маленькие лапки оскальзывались на острых мокрых камнях, а хвост загребал мусор на берегу. Ледяная тягучая влага в один миг пропитала его шерстку и стала тянуть на дно, но Нум барахтался изо всех сил, а по середине реки, пища и постоянно ныряя на дно, плыла Мануш.
Нум старался плыть на опережение, чтобы перехватить ее, как только течение принесет ее поближе, но Мануш постоянно скрывалась под водой, и Нум никак не мог понять, как же ее поймать и вытащить.
Мимо по воде скользил полый стебель тростника, Нум вцепился в него маленькими острыми зубками и поплыл, что было сил – надеясь, что Мануш увидит его и схватится за тростник. И она в самом деле его увидела. Мокрая и испуганная Мануш заработала лапками, доплыла до тростника, но вместо того, чтобы закусить его, обвила тростник хвостом, а сама опять нырнула под воду. Да так и не выныривала.
Не помня себя от ужаса, Нум повернул к берегу, толкая перед собой тростник с Мануш. Он не видел, куда плывет, вода то накрывала его с головой, то заносила под лапы опавшие листья, мешая плыть. И чем дольше он плыл, тем больше ему казалось, что все потеряно, и они оба утонут. А Мануш так и не показывалась из-под воды.
Нум не помнил, как он все-таки дотолкал тростник до берега. В ушах стучала кровь, каждый вдох раздирал маленькую грудь, лапы не слушались, но Нум полз к холмику мокрой шерсти с другой стороны тростника.
Мануш лежала на берегу, обнимая обеими лапками мокрую гальку. Камень был весь в иле и тине.
Нум смотрел и не мог поверить.
Камень. Он спасал камень.
Что было сил он куснул Мануш за ухо. На крошечном кружочке серой шерсти проступили темные капельки крови. Запахло железом и страхом.
Мануш открыла глаза и удивленно посмотрела на Нума. Тот в ярости кинулся на нее. Сейчас он расцарапает все, до чего только сможет дотянуться!
Но Мануш обвила его лапы своим хвостом и толкнула так, что Нум уткнулся носом в мокрую гальку со дна реки.
Этот запах – ни с чем несравнимый запах глубины! Так пахнет земля, когда на нее падают первые капли дождя, так пахнет вода, в которой долго стояли цветы. Так пахнет сорванная трава.
Целый мир. Новый мир, о котором он даже не знал, лежал перед ним сейчас.

В норке на берегу реки тепло и сухо. Две серые мыши-полевки спят, уткнувшись носами друг дружке в бок. Здесь пахнет пылью прошлогодних опавших листьев, теплом сна, медленной жизнью полевых трав и чем-то, что можно назвать счастьем.

@темы: Неожиданное творчество

00:07 

Преподаю язык Атлантиды

Гаситель усталых фонарей.

На юге темнеет рано.

Сейчас солнце оглаживает лучами причудливые фасады домов,
празднично разодетые в портики и мезонины, оставшиеся с той поры, когда
значения этих слов не приходилось искать в словаре. А меньше, чем через четверть часа оно вдруг
срывается и падает за угловатую, исчерченную крышами, линию горизонта, и плоская
тарелка ночного неба накрывает город, давая привилегию освещать улицы
многочисленным фонарям.

На одном таком фонаре вечером пятницы начала сентября сидел
Гаситель усталых фонарей и в чем-то с пылом убеждал своего питомца.

- Друг, ну ты сам посуди! Это же просто домашняя лампочка!
Самая обыкновенная, совсем ничего особенного! Чтоб мне провалиться, да она
наверняка даже не знает, что ты есть! Любит себе лампочку в холодильнике. Сто
пудов, предел ее романтических способностей – подумать о существовании
освещения в подъезде! Да ведь она старая
как мамонт!

Фонарь молчал и не желал загораться.

- Нет, ты что, серьезно?! – Гаситель усталых фонарей
постучал ладонью по плафону, - Эй, очнись! Это просто лампочка в торшере!
Просто лампочка Ильича в старом торшере! Не светодиодная! Да что с тобой такое?

Дух посмотрел вниз. На тротуаре сидела полосатая кошка и
смотрела на колесо рядом припаркованного автомобиля.

- А если это судьба? –
подумал Гаситель усталых фонарей, сам не зная, кого имеет в виду.

Он встал на плафон, хорошенько прицелился, оттолкнулся и
перелетел на карниз четвертого слева окна на третьем этаже.

Фонари в том или ином виде были всегда. Менялась форма,
содержание оставалось тем же. Так и дух-хранитель менялся вместе с ними, оставаясь
юным, заботливым и сочувствующим. Обычно
он следил, чтобы ночью всегда был свет для тех, кому он нужен. Но фонари бывали
ужасно несговорчивы. Они то влюблялись в разные огоньки, то на них нападала
меланхолия от отсутствия ночных прохожих, то, наоборот, нервозность от
избыточного количества гуляющих по ночам, то им было холодно, то жарко, то
дождливо, то на них сидели птицы, а то – не сидели.

И Гас всегда разбирался с проблемами подопечных.

- Если бы мне захотелось влюбиться, - чертыхался он,
стараясь как можно тише открыть окно, - Я выбрал бы маяк. Светит себе.
Героичен. Прекрасен. Недосягаем. Он – Одиссей, я – Пенелопа. Идеально, черт
побери!

Створка окна поддалась, и дух попал внутрь.

Гасителю усталых фонарей никогда не нравились замкнутые
пространства. Что-то в них было ущербным. Когда вокруг тебя целый мир, а ты
прячешься от него в комнатушке четыре на
три с половиной, в которой и есть только, что воспоминания о том большом мире
за стеной – это ужасно. Но людям почему-то нравилось так жить. Создавать свой
мирок в мире.

Гас огляделся.

Это была комната, о которой только и можно было сказать:
комната как комната, ничего особенного. Никаких милых сердцу безделушек или
беспорядка, свидетельствующего о сумбурной жизни квартиранта. Не было книги,
забытой на диване, конспектов на столе. Безликая комната незаметного человека –
только и всего.

Гас подошел к торшеру, стоящему у дальней стены.

- Привет, малышка, - сказал он лампочке внутри, - Прости, но
тебе сегодня придется посветить вхолостую.

Гас щелкнул выключателем. Одновременно с лампочкой загорелся
и фонарь.

- Мавр сделал свое дело, - довольно хмыкнул дух, разворачиваясь,
чтобы уйти.

- Кто здесь?! – тихий, дрожащий от страха голос. Щелчок
выключателя. Загораются лампочки люстры.

Гас морщится. «Ну вот же блин!» - его не видно, но как
неприятно вот так на ровном месте попадать в переделку. Нужно скорее уходить. Он в два прыжка перелетает комнату и
оказывается на окне – невидимый и бесшумный, только тюль шторы колышется от его
движения.

- Кто бы ты ни был, пожалуйста, не убивай меня! Деньги в
верхнем ящичке серванта, под письмами. Я никому ничего не скажу!

Гаситель усталых фонарей оборачивается, толку в этом нет, но
хоть взглянуть, кого он так перепугал.

Как и должно было быть, это оказалась девушка. И она
полностью соответствовала описанию своей комнаты – девушка как девушка, ничего
особенного. Но вот ее руки – аккуратные,
сильные руки пианистки. Гас подумал, что таким рукам самое оно – зажигать
фонари. И эти руки делали невзрачную
девушку особенной, они будто говорили: «Я не просто так существую на свете, я
ничем не хуже! Я тоже герой!»

Гас стал навещать влюбленный фонарь каждый вечер. Довольно
скоро выяснилось, что лампочка в торшере действительно влюблена, но, правда, –
в светодиод ноутбука, хотя внимание уличного фонаря ей, конечно, льстило. Так
бывает приятно девочке-отличнице симпатия главного хулигана с района. Еще
выяснилось, что девушка совсем не пианистка. Она работала кем-то вроде
бухгалтера, гостей домой не приводила, увлечений у нее не было, ночевала всегда в своей постели.

А Гас сидел на окне, смотрел на нее и вспоминал, сколько раз
он говорил своим подопечным: «Ну ведь в ней же ничего особенного!»

Он стал приносить своей девушке маленькие дары. Они всегда
ее очень пугали, смущали, но она по какой-то причине никогда их не выбрасывала.
Гас то оставит на подоконнике свежие цветы, то
на прикроватном столике забудет почтовую открытку с маяком.

И в один вечер он принес ей книгу. Самую неромантичную
книгу, которую только можно вообразить –
«Азбука Морзе» автор Семюэль Морзе.

Она стала оставлять окно открытым.

В один вечер Гас нашел на подоконнике листочек бумаги,
спрашивающий: Кто ты?

На следующий день, дождавшись, когда девушка придет домой,
внимательно все осмотрит и, не заметив следов его присутствия, посмотрит в
окно, он «отстучал» ей лампочкой фонаря: Я – друг.

Первого ноября лампочка торшера отстучала: Я здесь, а ты?

Фонарь в ответ: Я всегда здесь.

Лампочка отморгала: Поняла.

В ночь на первое января она оставила окно открытым. Ближе к
полуночи по комнате прокрался холодный ветерок, и на диване оказался сверток с
нотами Дебюсси.

Фонарь проморгал: Музыка – то, что тебе нужно.

Анна кинулась к выключателю: Я люблю тебя.

Фонарь помолчал, затем отстучал: Спасибо, что ты есть.

 

И замолчал.


@темы: Неожиданное творчество

01:22 

Преподаю язык Атлантиды
«У Ангела»
Осень приходит вовремя, и это почему-то всегда неожиданность. Похолодания и затяжных дождей ждут то в начале июня, то в самом конце октября. Все то надеются на бабье лето, то готовятся к зеленой зиме, но почему-то никто не предполагает, что в ночь на первое сентября ночная духота точно по расписанию сменится тянущим из-под балконной двери сквозняком.
И как-то для всех становится новостью и шуршание опавших листьев, и исчезновения из уличных красок яркого солнца, и вот человек остается в этой перемене совсем один, неподготовленный к ней и не знающий, как же теперь жить со всеми этими нововведениями.
Поэтому-то осень так трудно бывает пережить. Еще с весны люди готовятся к ней, обновляют гардероб, заводят любовь, чтобы летом было с кем ездить в лес за грибами, да на дачу – заготавливать провиант. И все равно, что ни делай, а настанет где-нибудь в ноябре день, когда все будет просто ужасно.
Сначала ты не услышишь будильник, опоздаешь на работу или учебу, забудешь дома деньги на проезд, захлопнешь ключи в квартире, у тебе сломаются наушники, а на улице весь будет даже не дождь, а такая ледяная серая хмарь, от которой и дышать-то тяжело, а ведь нужно же как-то жить.
И где-то ближе к вечеру, часа, например, в четыре, ты поймаешь себя на том, что неважно живешь ты один, с любимым человеком, родителями или котом, а все равно дома тебя ждет только гора немытой посуды, да счета за коммуналку. Вот тогда-то Осень решит – пора! И ты сам совершенно случайно забредешь в незнакомый двор, дойдешь до входа в подвал, над которым на желтой размокшей картонке розовыми буквами плывет: «У Ангела». Ты посмотришь на выкрашенную коричневой краской фанерную дверь, которая переживает здесь сороковой сезон – хорошенько подумаешь, куда ты вообще пришел.
И обязательно войдешь.
Подвал занимает всю площадь под обычным пятиэтажным домом и поделен перегородками, ширмами и шторами на комнаты и закутки. Здесь всего три столика и барная стойка, нет ни одной пары одинаковых стульев, да и вообще все стулья, что есть – трехногие, без спинки, расписанные красками, обмотанные нитками. Здесь повсюду бумажные самолетики из чьих-то школьных сочинений, на полу вытертый ковролин весь в пятнах засохшей грязи. Диванные подушки (и среди них тоже не сыщется комплекта) разбросаны по полу перед невысокими пенечками – что-то вроде столов.
Четыре лампочки Ильича под потолком в разных местах дают немного света, но и его хватает, чтобы увидеть пыль, сплошной завесой висящую в воздухе. Стены хранят воспоминания как минимум о шести попытках привести помещение в надлежащий вид: где-то поклеены обои, на одной стене даже в три слоя, которые сейчас расклеились и свисают до пола как страницы гигантской детской книжки с картинками. Здесь много книг, в которых не хватает страниц, еще здесь живут две кошки-хромоножки и крыса без хвоста.
А еще здесь варят невероятный кофе. Когда его пробуешь в первый раз, кажется – та еще бурда, но на языке остается легкий привкус мяты, и леденцов «Барбарис». И этот кофе станет твоим любимым.
Заправляет тут Джеки Ли – старуха древняя как черепаха. Она носит старомодный корсаж и крахмалит длинные юбки, седые волосы кое-как заплетены в косу. Джеки Ли часто смеется неприятным старческим смехом – тогда видно, что из всех зубов у нее остался один – да и тот гнилой.
Каждому, кто приходит сюда впервые, здесь не нравится.
Каждый становится постоянным гостем.
Их здесь немного, человек двадцать, не больше. Никто не говорит, откуда узнал про кофейню, как нашел дорогу, а те, что в один день перестают приходить – не возвращаются, чтобы объяснить причину своего исчезновения.
Старой Джеки давно за восемьдесят, а может – и больше. Когда ты приходишь, она щурится и смотрит оценивающе, потом готовит тебе напиток по своему усмотрению. Иногда шушукается с одной из кошек, тогда та приходит помурчать к тебе на колени, и ты забываешь о серой хмари за дверью подвала.
Кроме кошек и крысы здесь постоянно живет один юноша. Джеки зовет его Женечка, а сам юноша себя никак не зовет. У Ангела не принято сплетничать, но Женечка вызывает пересуды. Говорят, что он глухонемой.
- Да, а еще он ее сын, - соглашаются остальные, - Вы посмотрите на нее, если бы не этот зуб, то я и сейчас расплел ей косоньку.
Другие считают, что Женечка Джеки все-таки не сын, а внук, и не глухонемой, а просто дал обет молчания – странная семейка, что с них взять. Есть еще третья версия, но ее шепчут очень осторожно, по ней выходит, что юноша – последняя любовь старухи Ли. Никто в это, конечно, не верит, но возразить нечего. И подозрения витают в воздухе.
Ты и сам один раз видел, как Джеки сняла со стены гитару, села на пол по центру комнаты и запела. Голос у нее был низкий и хриплый, он дробился в стекле лампочек, и начинало казаться, что старуха молодеет. Что вот сейчас она встанет, станцует что-то резкое, дробное, с четким ритмом, а после – увлечет тебя за собой.
Юноша был рядом и смотрел на Джеки точно как и ты – с темной, отравляющей страстью.
Кем бы он ни был, но всякий раз, когда он приносит тебе твой чай, кофе или что-либо, что сочтет нужным, тебе кажется, что ты дома, тебя обнимают и любят, и все будет хорошо.
Иногда Женечка пропадал. Он мог отсутствовать несколько месяцев, а потом возвращался бледный, оборванный и как будто прозрачный.
Пока его не было, Джеки была особенно сварлива. Каждого гостя она норовила научить жизни. Откуда-то в подвале появлялась стопка газет «Ищу работу», старуха заставляла посетителей читать вслух каждую страницу.
- Требуется инженер до тридцати пяти лет… - читал кто-нибудь.
- А тебе сколько лет? – Джеки скалилась.
- Двадцать шесть, - отвечал гость.
- Смотри, паренек, девять лет осталось. Не успеешь - так и проболтаешься в этом подвале всю жизнь. И толку тогда было с тобой возиться?
Так старуха давала понять, что все гости живут неправильно и зря.
Чтобы придать их существованию смысл иногда она пристраивала по домам котят, а иногда – фикусы.
Хоть Джеки и слыла цыганкой, но никаких карт, шаров, рун или свечей в подвале было не найти. Как-то раз ты попросил ее:
- Скажи мне что-нибудь.
- Что-нибудь, - она поставила чашку на столик, - Счастье – это большой труд. Тебе пора перестать лениться и ходить сюда как к себе домой.
Но в подвале тебе хорошо и уютно, это твой дом, ты понимаешь, что сил навсегда уйти отсюда у тебя еще нет. Еще нет.
Ты пришел сюда холодной осенью год назад. Сегодня, выходя из подвала, ты столкнешься с новым гостем. Он стоит и решает, заходить или нет, задавая себе вопрос: а что я тут делаю.
А за его спиной стоит Женечка – полупрозрачный, с большими крыльями, которыми он обнимает гостя с двух сторон. И когда решает, что тот достаточно посомневался, легко толкает его в спину.
Ты пропускаешь нового человека и внимательно смотришь в лицо ангела.
Тот улыбается и задевает тебя крылом.
Ты готов быть счастливым. Ты счастлив, и есть силы уйти насовсем

@темы: Неожиданное творчество

01:52 

Цена волшебства.

Преподаю язык Атлантиды
Цена волшебства.

Говорят, от судьбы не уйдешь. Еще говорят, что, чему быть, того, как водится, не миновать, и, что, если уж что на роду написано, то тут уж ничего не поделаешь.
Анна очень не любит пословицы и поговорки, а еще присказки эти дурацкие, отвороты и заговоры. Анна ведьма и знает, какова на самом деле цена волшебства.
А еще Анна не любит лето. Каждое лето – как жара перед грозой, как обещание скорой беды. Когда в мае рассеивается дымка цветения белых яблонь, и сирень начинает терять свои лиловые метелки, Анна снимает платья, прячет в шкатулки бусы из зеленого бисера и золотые бабушкины серьги. Она убирает подальше гадальные карты, хрустальный шар, выбрасывает оставшиеся с прошлого года травы.
Не привлекать внимания. Ничем себя не выдать. Переживешь лето – переживешь весь год.
Ей двадцать семь. Последние десять лет каждое лето она прячет обкусанные в кровь пальцы в длинные рукава полосатого старого джемпера, залезает в старые джинсы, которые видели столько дорог и перекрестков, что настал день, когда даже в машинке пыль из них перестала выстирываться. И никаких тебе черных кошек, метел, котлов, зелий и чар. Только дожить бы до сентября, чтобы снова жить.
Анна смертельно устала. Не спасает ни кофе, ни водка, ни сигареты с отломанным фильтром.
- Все это очень тяжело, - говорит она стенам кухни и трет холодными узкими ладонями лицо, - Очень тяжело.

Потом наступает август – самое опасное время. В этот месяц Анна старается не выходить из дома, не подходить к окнам. Она не берет телефон и не сидит в Вконтакте. Все решается в этот месяц.
31 августа у нее кровь идет носом.
Давление шкалит как у семидесятилетней старухи. Анна до последнего пытается отпаивать себя ромашкой и зизифорой, пока не понимает, если не пойти в аптеку, то придется вызывать скорую, а это уж точно знак судьбы.

- Черт бы их всех побрал! Горите в аду… - Анна шнурует ботинки и выходит в подъезд. По пути с пятого этажа до первого ей кажется, что все будет хорошо.
- Да я же выгляжу как панда-наркоманка! Кто на меня посмотрит-то? Только нурофен куплю, да домой. Тут идти один дом всего.
Анна бежит на улицу, а затем через дорогу – прямо к крыльцу аптеки. На котором сидит перед тремя ведерками с цветами седая беззубая женщина. Она смотрит на Анну, но как-то мельком и отводит взгляд.
Анна зажимает переносицу рукой, запрокидывает голову, открывает дверь.
Когда она снова выходит на крыльцо, цветочница никуда не делась. Анна понимает - добегалась, она садится рядом, достает пачку Винстона, вытаскивает сигарету, тонкими, исцарапанными пальцами отламывает фильтр.
- Бабушка, неужели все? – спрашивает Анна.
- Да, милая.
Мимо проходит пара студентов. Низенькая девушка в джинсах, которые ей нелепо длинны и в туфлях, которые ей тоже не по размеру, а с ней за ручку юноша – почти мальчик: волосы стянуты в хвост, счастливая улыбка на лице. Он останавливается, чтобы купить своей спутнице цветы. Анна видит, как он переводит взгляд с букетов сначала на ее колени, затем на руки, а потом смотри прямо в глаза.
- Вот и все, - говорит она.
Говорит, как говорила уже ни одну сотню раз в каждом перерождении. Как сказала в первый раз – шесть веков назад. Тогда – рыцарю. Потом он был принцем, крестьянином, примерным семьянином, доктором, плотником, военным летчиком, был молодым и старым, и всегда приходил летом.
Он узнает ее.
Берет цветы из ведерка и протягивает Анне, словно рядом с ним не стоит другая девушка. Старуха улыбается, отказывается от протянутых денег. Она давно живет на этом свете и знает, когда цветы - это не просто дань женскому тщеславию.

Анна берет цветы. Она знает, что юноша теперь не оставит ее.
Он – ее.
И еще Анна знает, что не доживет до Рождества. В первый раз это был костер и обвинение в колдовстве. Потом – вереница несчастных случаев. Она кладет букет на колени и закуривает сигарету.
Перед смертью, говорят, не надышишься.
Вечная любовь прекрасного рыцаря в обмен на бессмертную душу – разве это много? Разве дело того не стоит?
Анна устала. Смертельно устала от вечной любви.
Вечная любовь в обмен на жизнь – такова цена волшебства.

@темы: Вейся-вейся, ниточка, Неожиданное творчество

23:25 

О прощении

Преподаю язык Атлантиды
Я как-то писала, что только тогда мы осознаем жизнь, когда принимаем все, что с нами происходит с любовью и благодарностью.
Вскоре после этого один дорогой мне человек, говоря о том, почему наши пути разошлись, сказал, что это от того, что он не может принимать то, что я делаю, с любовью и благодарностью.
Это все поросло быльем, я давно живу совсем другим. Жизнь приводит ко мне совершенно разных мужчин и женщин, чья жихнь настолько прекрасна и гармонична, что иногда грани ее задевают и ранят меня.
И я все думала, отчего же так? От чего я не радуюсь чужой жизни? От чего не благодарна ей?
Многие знают, я католик, я многое нашла в Вере и в том, что привожу к Богу других. Те, кто знаком со мной в жизни, знают, что такая пакость, как я, не может быть ханжой, гоняющейся за всеми с Библией, и все таки, когда сердце успокаивается, видя Свет, я знаю, что прожила день не просто так. Но это нужно мне, если вам не нужно, я не настаиваю.

Так вот, сегодня о любви и благодарности.
Сейчас все помешаны на проживании жизни "Здесь и сейчас". В принципе, я тоже. Я впитываю в себя жизнь как губка, стараюсь, чтобы каждый лучик солнца, каждое доброе слово отпечатались во мне.
Недавно я нашла дневниковые записи, там отмечены добрые зеленые глаза и холодная кожа одного человека. Сейчас я стараюсь, чтобы каждый день запоминался мне также. Я помню мужин, которым я понравилась, я запоминаю детей, обнимающих меня, я храню в памяти добрые взгляды женщин, которым я помогла. Это важно для меня.
Я принимаю это с любовью.

А вот насчет благодарности...
Давайте честно, вы же сталкиваетесь с мерзкими и отвратительными людишками, которые делают вам гадость за просто так? Каждый день?

Ну и как часто вы рассказываете о них как о красивых мужчинах и женщинах, которые просто устали, которым вы сострадаете?
(сострадание - какое удивительное слово, правда?)
Вот тут-то, котики, проявляется благодарность.
Сначала вам гадко и плохо от того, что в ваш счастливый день пришел сей мерзкий человек и напакостил. И так и будет, пока вы злословите за его спиной.
Но все меняется, стоит вам найти в себе силы простить его. Вы слово ходите по темноте своей души, а потом находите в закутке его - слабого, больного, уставшего человека. Тогда вы обнимаете его. Берете на руки, баюкаете, говорите: "Я люблю тебя".
В этот момент вы становитесь сильнее. Вы выракстаете в своем прощении.
И вот тогда вы можете, отпустив этого человека, идти дальше без боли, без сожалений и обид. Вы идете, зная, что любите, зная, что Ваша любовь всесильна.
Тогда Вы благодарны.
А благодарными Вы способны жить сильно.
Только так и можно жить. Сильно, любяще, благодаря.

@темы: Тыквенное, Ножом по человеческой коре, Неожиданное творчество, Какого, спрашивается?!, Еженедельник, Дайте этой женщине парабеллум

14:18 

Преподаю язык Атлантиды
Мне срочно нужно обсудить сюжет. Кто-нибудь, стучитесь в умыл

@темы: Неожиданное творчество

11:37 

1page 1day

Преподаю язык Атлантиды
Тут такое дело. Такое дело. Я не только оформила в сбербанке сберегательный сертификат на год. Но и полюбила флешмобчики. И вот хочу рисовать. ух. Страшно-то как. Курлык.

День 1. Тема - жена смотрителя маяка.

читать дальше

День 2. Искусный вор
читать дальше

День 3. Жемчужина подобранной раковины
читать дальше
запись создана: 01.04.2015 в 17:33

@темы: Вейся-вейся, ниточка, Еженедельник, Неожиданное творчество

Факты – это святое. Почти.

главная